Река Потудань

"Река Потудань" А.Платонова в Студии Театрального искусства. Реж. С.Женовач.

Не везет А.Платонову со сценическими интерпретациями. То персонаж с краником в причинном месте расхаживает по сцене, а то, как сегодня, кульминационная любовная сцена происходит в закрытом шкафу.

Уже в фойе на первом этаже зрителя чуть ли не от вешалки вводят в историко-бытовой контекст спектакля. Красноармеец в папахе раздает програмки, другой наигрывает на гармони "Песню о Щорсе" и вальс "Березка", тут же угощают слабеньким чаем в больших металлических кружках, картошкой в мундире и кусками сала на черном хлебе. Насколько все это способствует более глубокому погружению в эпоху, мне судить трудно: я, с одной стороны, примерно так и питаюсь в повседневной жизни (как раз накануне незаметно для себя усвоил полбутылки водки и под нее четыре картофелины, а еще одна осталась на сегодня; разве что кружки у меня не металлические и не одинаковые, а все разные и самые лучшие, из дорогих ресторанов и клубов), а с другой, в силу обстоятельств моего филологического прошлого именно в советских 1920-х я ощущаю себя не совсем чужим. Перед входом на малую сцену красноармеец... нет, не накалывает билеты на штык, но забирает мобильники - и это уже вряд ли обусловлено художественной необходимостью (не только потому, что мобильников при военном коммунизме, ни даже при нэпе не было, но прежде всего постольку, поскольку в те времена ценные вещи на хранение в чужие руки никто не отдал бы - а в СТИ и номерки на телефон не выдают, все на доверии), скорее с технической: пространство небольшое, представление рассчитано на три-три с половиной десятка зрителей, идет час сорок без антракта - не то что любая вибрация, не говоря уже о звонке, приведет к катастрофическим последствиям, вообще невозможно ни охнуть, ни вздохнуть, чтобы не разрушить "настрой" и "атмосферу", созданные картошкой в мундире, салом, чаем в кружках и инструментальной версией песни "Щорс идет под знаменем, красный командир". Насколько я не терплю понятия "атмосфера" и любыми способами стараюсь его избегать, но в случае с "Рекой Потуданью" приходится говорить не просто об "атмосфере", но о "стратосфере", настолько разрежен в спектакле Женовача и исходный текст, и его смысл, и собственно сюжет.

То есть, конечно, если следить очень внимательно и вдумчиво ловить каждое слово - а оно тут на вес золото не только из-за того, что паузы в спектакле занимают куда больше места, чем слова, и не потому, что это слово Платонова, тем более авторская речь вопреки обыкновению подверглась обработке и вместо повествования вышел, как обозначен официально жанр спектакля, "сокровенный разговор", но словесная ткань инсценировки тонка до такой степени, что пропустишь одну реплику, и разойдутся все швы, разлезется все по ниткам - последовательность событий усвоить можно. Последний сын старика, которому отведена функция рассказчика, начинающего повествование словами "живу плохо, но это ничего", возвращается в деревню после гражданской войны, девушка Люба получает медицинское образование, они женятся, но поскольку "жить стыдно, а может и совсем не нужно" (на уровне внешних событий это проявляется в импотенции героя, но у Платонова импотенция - метафора отсутствия воли к жизни), один за другим подумывают отправиться на тот свет, но остаются, "ведь люди умирают потому, что они болеют одни и некому их любить", и спустя какое-то время воссоединяются. Главная загадка тут не в странностях сюжета - для советской литературы 20-30-х годов он ничуть не удивительный (текст написан в 1936-м, но действие в нем происходит раньше) - а в том, что он постоянно привлекает внимание, рассказ дважды был экранизирован - Сокуровым в СССР и Кончаловским в США, инсценировка тоже не первая даже за последние несколько лет. Впрочем, в сравнении с постановкой Женовача и "Одинокий голос человека" покажется голливудским боевиком уровня как минимум "Танго и Кэш", настолько в спектакле СТИ все тихо, камерно, медленно - действительно "сокровенно". И вроде бы вдумчиво - но вдумываться сложно, так как затруднительно обнаружить предмет для "вдумывания". Есть сценография Боровского - как всегда у него минималистская, состоящая из некрашеных табуреток, на каких сидят и зрители, расстеленного поперек площадки половичка и, самое основное, вертикально установленных в ряд неструганных досок с нанесеннными краской номерами, из которых время от времени извлекаются пиломатериалы то на гроб подруги героини Жени, то на кровать-качалку для будущего ребенка Никиты и Любы (символика простая и доходчивая, через нее отождествляются смерть и рождение); есть филигранная работа со светом Дамира Исмагилова; есть и сюжет, пусть и пунктирно намеченный - но нет платоновской космогонии, какая была, например, в "Джане" Козака, нет, как мне показалось, и поэзии. Нет, что самое удивительное, быта - весь он остался в фойе, с красноармейцами и салом, за рамками спектакля как такового. Имеет место попытка осмыслить мотивы поступков персонажей и метафизические категории "жизнь-смерть", на которых строится платоновский мир, в психологическом ключе - наименее плодотворный путь к пониманию прозы Платонова. У Женовача он благодаря талантливому коллективу соавторов, грамотной режиссуре и актерам (главная пара - Мария Шашлова и Андрей Шибаршин) выглядит по-своему убедительно как театральное зрелище - но не убеждает в самом выборе литературного материала. Женовач мастерски подковал блоху - тонкая работа, ничего не скажешь. Вот только блоха больше не танцует.